Cтатьи

Леонид Слуцкий | Путь от героя до нуля может занять одну неделю

Интервью тренера Леонида Слуцкого — о возвращении в Россию, патриотизме, феминизме и одиночестве.

В декабре 2019 года казанский футбольный клуб «Рубин» объявил, что его возглавит Леонид Слуцкий, бывший тренер ЦСКА и российской национальной сборной. Зимой 2016 года Слуцкий ушел из московского клуба, с которым трижды выиграл чемпионат России, и переехал жить в Великобританию, где с нуля стал изучать английский язык, а с июня 2017 года начал тренировать команду «Халл Сити», став первым российским тренером, возглавившим английский футбольный клуб. Через полгода контракт был расторгнут, а уже в марте 2018-го Слуцкий был назначен главным тренером «Витесса» из голландского Арнема. Под руководством российского специалиста команда заняла пятое место в сезоне 2018/2019 в Эредивизи — главном голландском футбольном чемпионате. Начало нынешнего сезона для «Витесса» получилось тоже вполне удачным, однако затем последовала серия из пяти поражений подряд. После этого российский тренер решил уйти из команды. В интервью Леонид Слуцкий объяснил, почему он возвращается в Россию и как его изменила работа в Европе.

— Где вам жилось лучше — в Англии или Голландии?

— Город Халл, в котором я жил в Англии, очень интересное место. Вот мы когда отправляем кого-то куда-то, а человека долго нет, мы говорим: «Тебя только за смертью посылай». В Англии есть выражение: «Ты что, в Халл ездил?» Почти никто из англичан, которых я встречал в Лондоне, никогда не был в Халле, хотя это крупный портовый, рыбацкий город. У них самый длинный в мире мост — строили его уже после и специально решили удлинить на 30 метров, чтобы хоть как-то войти в историю. Погода тоже не самая комфортная — в четыре часа дня уже темно, много дождей. Так что в бытовом плане комфортнее мне было в Голландии. Хотя в спортивном — интереснее все-таки в Англии.

— Чем именно?

— И чемпионшип, второй по значимости дивизион в Англии, где я работал, и первенство Голландии — это очень косные турниры. Там много лет действуют одни и те же правила, есть свои традиции, болельщики требуют определенного стиля игры. Тот стиль, который проповедуется в чемпионшипе, мне лично, с моей тренерской философией, ближе. Как и характерный для английского футбола боевой дух. В Голландии, например, как и в чемпионшипе, забивается большое количество мячей, но если команда пропускает несколько голов, она, как правило, разваливается — и счет может быть 0:5, 0:6, какой угодно. В Англии, если команда пропускает несколько мячей, она начинает играть с удвоенной энергией. И забитых мячей может оказаться столько же — пять или шесть, но счет будет 3:2 или 3:3. Уровень бойцовских качеств просто запредельный, у них это в крови.

— Вы сильно изменились за то время, что провели вне России?

— Каждый человек, который живет в иной среде, он — хочешь или не хочешь — впитывает культурные, социальные, поведенческие особенности, которые там приняты. Если ты хочешь интегрироваться, важно знать и культуру, и историю региона, и менталитет людей. Для тренера это очень важно. Поэтому, да, я сильно изменился, особенно, наверное, в плане поведения.

— Вам будет легко после трех лет жизни в Европе возвращаться в Россию?

— Я никогда не терял связь с Россией. В медийном плане я был крайне популярен и в Англии, и в Голландии, у меня было огромное количество интервью. И я всегда подчеркивал, что несмотря на огромное уважение к их странам, местному менталитету и требованиям, я — русский и очень этим горжусь. У меня так и не появилось там ощущения дома, все время было ощущение длинной командировки. Может быть, это связано с тем, что я уехал в достаточно зрелом возрасте, может быть, с менталитетом, потому что, как ни крути, мое детство и юность прошли в Советском Союзе, и это не могло не наложить свой отпечаток.

— О чем, кроме футбола, у вас спрашивали?

— Очень много спрашивали про самих себя. Голландцам и англичанам интересно, как их оценивает иностранец, погрузившийся в их среду. Вторая составляющая, которая всех сильно интересовала, — Советский Союз. Третья тема была потрясающая — мы говорили о Второй мировой войне. Я ведь из Волгограда, города с сильными военными традициями. И англичане были активными участниками Второй мировой войны. Голландцы-то нет, но именно в городе Арнем и вокруг него прошла одна из первых больших . Они очень чтят это событие. Тему нынешнего политического устройства России иностранные журналисты не поднимали, думаю, в силу природной деликатности. Хотя она их очень интересовала, тем более у голландцев есть больная тема, связанная с самолетом, сбитым на территории Украины. Эти темы, конечно, витали вокруг, но в лоб у меня никто о них не спрашивал.

— Может быть, они понимали, что вы — про футбол, не про политику?

— Да, они это понимали. С другой стороны, если мы очень ориентированы на внешнюю политику — и в любой компании вы легко сможете встретить эксперта по ней, — то англичане и в особенности голландцы очень самоориентированы.

— Вы не завидовали этой самоориентированности?

— «Завидовал», наверное, неправильное слово. Хотя у меня возникало некое чувство — и зависти, и неудовлетворенности, и какого-то разочарования. Ведь мы как нация, на самом деле, и более трудолюбивы, и более находчивы. В находчивости нам просто нет равных в мире! Мы гораздо более стрессоустойчивы. Особенно в сравнении с голландцами — они абсолютно не держат даже малейший стресс. Мы же многими поколениями ориентированы на то, чтобы хотя бы не было хуже. Как моя бабушка все время повторяла: «Лишь бы не было войны».

Европейцам же все время хочется лучше, лучше, лучше. У них принципиально другие представления о жизни. Ну и уровень жизни у нас в целом, конечно, значительно ниже. Понятно, что Москва — отдельная история: думаю, даже Лондон и Амстердам нельзя сравнить с Москвой, причем во всех смыслах этого слова. Но я мечтаю о том, чтобы такой уровень жизни был не только в Москве, чтобы когда-нибудь в условном Волгограде можно было жить хотя бы примерно так же, как в Москве или Санкт-Петербурге. В Халле, например, люди получают примерно такой же уровень медицинского обеспечения, образования, социальных услуг, как и в любом другом городе в Англии. Да, какие-то регионы считаются более бедными, но это все там относительно. Когда я спрашивал людей из Халла, в каком городе мира они бы хотели жить, в ответ слышал: Многие люди там даже никогда не были в Лондоне — а это три часа на поезде. Они не понимают зачем ехать — ведь Манчестер и Ливерпуль ближе. В Голландии тоже нет такого, что все мечтают уехать в Амстердам. И в Голландии, и в Англии люди спокойно живут в своих городках. Например, никто из голландских футболистов, которые были в «Витессе», в Арнем не переезжал, предпочитая ездить из своих городов и деревень.

— Какой главный вывод вы сделали, пожив и поработав в Европе?

— Что если мы будем законопослушным государством, то будем лучшим государством в мире. Я знаю, что сейчас очень многие, особенно молодежь, мечтают уехать жить за рубеж. Я видел эти огромные цифры у вас на сайте и много думал на эту тему. О себе могу сказать, что просто не смог бы. Когда я там жил, то скучал по родной речи, по многим вещам. При том, что у них действительно очень высокий уровень жизни, многому можно позавидовать и поучиться, я лично уехать жить за границу не смог бы.

— А по каким вещам вы будете скучать теперь — из тех, что были там и которых нет в России?

— Я буду, безусловно, скучать по футболу. По расстояниям — когда все в десяти минутах и у тебя есть возможность все четко спланировать. Может быть, буду скучать по природе — в той же Голландии красивейшие озера. По велосипеду, на котором я мог кататься с утра до ночи. Есть вещи, по которым я действительно буду скучать, но глобально — даже прожив три года и глубоко интегрировавшись в среду, выучив язык — все равно в моем возрасте крайне сложно до конца понять и принять то, что происходит в другом обществе.

— Несмотря на доброжелательность этого общества?

— Расскажу одну историю. Я еще работал в Англии и приехал в отпуск в Волгоград. Пошел на рынок, купил, что собирался, направляюсь к выходу и вижу — идет довольно пожилая женщина. Я открыл дверь, стою жду, когда она преодолеет остаток пути. Она шла медленно, не ускорилась ни на миллиметр. И она вот проходит, смотрит на меня скептически, подбирает слова: «Ну как вот тебя назвать?» Я предлагаю: «Может быть, джентльмен?» Она такая: «Ну какой ты на хер джентльмен?» И пошла дальше. У меня был культурологический шок — и просто слезы от смеха. Конечно, этой женщине было бы сложно объяснить, что в Англии, где я уже прожил на тот момент полтора года, слово «джентльмен» означает просто «культурный человек». Хотя и в Англии я сталкивался с разными реакциями. Например, было и такое, что когда я открывал женщинам в метро дверь, они активно возмущались. Или один раз я шел куда-то в Лондоне мимо моста. Вижу, на этот мост взбирался инвалид на коляске. Я подошел к нему, хотел помочь. Он грубым образом меня отдернул: «С какой стати ты будешь мне помогать?» Я извинился, ушел. И вот иду по этому мосту вниз, а этот человек на коляске меня уже обгоняет. Потом разворачивается, улыбается и показывает средний палец — в шутку. Таким образом он дал понять, что у него есть свои преимущества в жизни и он в ней самодостаточен. Так что всякое может быть.

Причем я не виню ту волгоградскую женщину. Думаю, у нее просто не было в жизни особо много примеров, когда к ней так относились, поэтому она даже не знала, как реагировать. У меня много друзей в российской провинции, я и сам из Волгограда. Могу сказать, что общий уровень доброжелательности у людей достаточно хороший. Просто мы боимся показывать свои эмоции.

— В Европе не боятся?

— В Голландии у меня был такой случай. Я припарковался около дома, ко мне подходит соседка, которую до этого я видел раза два, и начинает рассказывать историю про то, как у нее две недели назад умерла мама, что ей было 85 лет, что она умерла счастливой смертью, в своей постели, не страдала. И вот она мне все это рассказала, мы обнялись, она села в свою машину, тут же смахнула две слезинки — смотрю, уже машет рукой, улыбается — и поехала. Там люди могут выплескивать свои эмоции даже малознакомым людям. А еще все время происходят мини-диалоги. Ты не можешь просто прийти, сказать «здрасьте» и пойти дальше. Например, захожу я как-то в кинотеатр и спрашиваю, идет ли у них такой-то фильм. Отвечают, что нет. Я говорю, что тогда пойду в другой кинотеатр. Они тут же, в шутку: «Да будь ты проклят, ты идешь к нашим конкурентам!» Или подходит ко мне мужчина фотографироваться. Кладет в карман, который с моей стороны, кошелек. Смотрит на меня и говорит: «Ну, ты же не стащишь мой кошелек?» Я отвечаю: «Конечно, стащу, ты же, скорее всего, богатый». Он говорит: «Да, конечно, у меня очень много денег, я маляр!» Люди легко вступают в диалог.

Многие у нас говорят, что эта коммуникация неискренняя… Я вот недавно проводил эксперимент на сыне своего близкого друга, мальчике очень ранимом, улыбающемся нечасто. Я ему дал задание на день: когда я говорю «Егор», мы должны были столкнуться с ним взглядом и он должен был автоматически улыбнуться. И вот я целый день его доставал. Егор сначала натягивал эту улыбку, натягивал, а в конце дня улыбка стала появляться уже автоматически — и она была искренней. Там то же самое. Ты автоматически всем улыбаешься, потому что все улыбаются тебе. А через какой-то промежуток времени ты себя ловишь на мысли, что эта улыбка — она искренняя. Что ты настолько к ней привык, что когда видишь человека, то автоматически улыбаешься. И по большому счету мне все равно — улыбнулся мне человек искренне или неискренне, я не думаю: «А, сволочь, неискренне мне улыбается!» Он улыбнулся, я улыбнулся, он получил кусочек положительной энергии, я получил кусочек положительной энергии.

Мы, конечно, более искренние, но почему-то стесняемся своих чувств и эмоций. Мы «человек в футляре» — не можем расстегнуть свои пуговицы. Если мы их расстегнем, за ними обнаружатся очень приятные, приветливые, позитивные люди. Ведь даже те, кто приезжал к нам на чемпионат мира, отмечали, насколько мы дружелюбны. Мы решили: «К нам едут гости — мы должны себя показать!» Мне бы хотелось, чтобы мы не только гостям себя показывали. Даже если ты 15 раз за день неискренне улыбнешься, умение, как это бывает в футболе, перерастет в навык.

— Как тренер вы тоже изменились?

— Тренер не может быть отличным от человека. В этой профессии важны не только твои методические знания — очень важно то, как эти знания ты доносишь. Я многое переоценил, работая в Европе. Например, в той же Голландии ребенок может бесконечно оставаться на второй год. Попробуйте сказать кому-то из наших родителей о том, что у них ребенок останется на второй год, — это будет ор, крик, шум, сто репетиторов: «Что ты за дебил, как так можно?» Там к этому относятся нормально, это не является провинностью или показателем слабоумия, это значит лишь то, что ребенку нужно больше времени на усвоение материала. Дети воспитываются с осознанием того, что весь мир крутится вокруг них: «Ты не выучился, ждем, пока ты выучишься». Поэтому вырастают очень независимые люди, считающие, что они — центр вселенной. С одной стороны, это супер. С другой стороны, управлять такими людьми непросто. Ведь как у тренера у тебя есть определенные требования, есть конкуренция, иногда ты можешь этого суперчеловека не оценить — и он у тебя сядет на скамейку запасных. Зачастую те методы, которые ты использовал у нас, там просто не работают. Когда человек воспитан в совершенно другой системе координат, в другой системе ценностей, ты должен быть с ним предельно аккуратен. У меня все время было ощущение, что я работаю с хрусталем, что одно неловкое движение — и все, хрусталь разломится на миллион частей. Причем неважно, 20 лет футболисту или 33 года. Поэтому, наверное, те изменения в подходе, в понимании каких-то процессов, сформированные за время работы в Европе, отразятся и на моей тренерской работе в России.

— При этом если в России набрать ваше имя в «Яндексе», то самым известным Леонидом Слуцким в нашей стране окажетесь не вы, а депутат Госдумы.

— Да, я знаю. У меня была очень смешная история. В инстаграм, в директ однажды пришло гневное сообщение от девушки. Она писала, что я должен срочно покинуть свой пост в Государственной думе, что человеку с там не место. Я ответил: «Извините, действительно, есть Леонид Слуцкий депутат, но я Леонид Слуцкий — футбольный тренер. Он Эдуардович, я Викторович». Она не услышала меня и продолжила. Я во второй раз пишу: «Ну я все понял, я разделяю, наверное, ваш гнев, но это не я». Когда она поняла, что обозналась, то в секунду переобулась и пригласила меня вступить в общество по защите от домашнего насилия: «Вы очень известный человек, у вас куча подписчиков в инстаграме, вы должны сейчас же подписаться на все наши аккаунты».

— Вас часто путают?

— Было несколько раз: когда мне кто-то звонил или я куда-то звонил и представлялся. Еще было несколько комичных ситуаций, когда в новостях рассказывали про депутата Леонида Слуцкого, а давали при этом мою фотографию. Не скажу, что я как-то сильно пострадал от своего полного тезки, но такие истории были. Стараюсь относиться к этому с юмором. Иногда, когда шлю СМС какому-то незнакомому человеку, «вас беспокоит Леонид Слуцкий», дописываю — «не депутат».

— В российском футболе тоже много сексистских шуток. Это распространенная тема для юмора?

— Да. У меня был очень неприятный инцидент в Голландии, который удалось более-менее замолчать благодаря тому, что я иностранец. После игры задали вопрос: «Вот вы, наверное, сильно расстроились, что сегодня проиграли?» Я ответил: «Ну мы же не шестнадцатилетние девочки, чтобы плакать». И тут я понял, что сказал фразу, которую говорить не стоило. Давайте честно — в системе наших координат никто бы даже не обратил на это внимания, это была безобидная, на мой взгляд, шутка. Но у них это имело определенный резонанс, меня даже пригласили на ближайший матч голландской женской сборной по футболу. Можно вспомнить другую ситуацию, которая произошла в Англии, когда английской премьер-лиги, давая интервью журналистке BBC, сказал: «Еще раз такой вопрос мне задашь, я тебе отвешу подзатыльник». И сделал соответствующее движение, но не дотронулся. Он говорил это в шутку, но его все равно отстранили от работы, разгорелся сексистский скандал. Если бы он сказал такое мужчине, ничего страшного не произошло бы. Так и в моем случае, если бы я сказал не «девочки», а «подростки», это также не вызвало бы вопросов. Я с огромным уважением отношусь к женщинам, их правам, но, на мой взгляд, не должно быть перебора ни в какую сторону, все хорошо в меру.

— На матч женской сборной вы в итоге сходили?

— Нет, к сожалению. Но я посмотрел трансляцию и полуфинала, и финала женского чемпионата мира с участием голландской сборной. Понятно, что там другой уровень скоростей, другой уровень взаимодействий, и в целом я не могу сказать, что стал бы смотреть женский футбол на постоянной основе, но те матчи я посмотрел с большим интересом.

— Как вы думаете, равноправие в футболе когда-либо станет возможным? Например, американские футболистки, которые выиграли чемпионат мира, уже начали активно бороться за равенство — в том числе в гонорарах.

— До футболисток были еще теннисистки, которые стали говорить о том, что необходимо ввести одинаковые призовые на турнирах и для женщин, и для мужчин, ведь одинаковый труд должен одинаково оплачиваться. Но до сих пор этого не произошло. Да, призовые растут, но разница остается. Так же и в женской контракты гораздо меньше, чем в мужской — прежде всего, потому что интерес к ней ниже. На мой взгляд, все очень просто: сколько вы зарабатываете — столько получаете. Если женщины будут собирать на трибунах по 50 тысяч человек, если за телеправа на матчи женских команд будут выплачиваться миллиарды фунтов, как сейчас выплачивает , если женский футбол будет приносить такую же прибыль, как мужской, безусловно, женщины-футболистки должны будут получать такие же контракты, как мужчины. Но пока это не так. Ведь глупо же говорить о том, что футболист английской премьер-лиги должен получать столько же, сколько футболист, играющий в чемпионате Молдавии. Потому что там клуб зарабатывает две копейки, здесь — несколько миллиардов. Если лучшая футболистка мира будет привлекать столько же интереса, сколько Лионель Месси, я за то, чтобы она имела такой же контракт.

— Кстати, вы рассматриваете как благотворительный проект?

— Да, сугубо.

— При этом у вас занимаются только мальчики?

— Когда проходил набор в школу, мы через объявления приглашали как мальчиков, так и девочек. Но из 500 детей, которые пришли, было только две девочки. Мы их обеих взяли, и они, кстати, достаточно долго у нас занимались, а потом уехали в Москву в школу Чертаново, которая является лучшей в женском футболе. У меня есть близкий друг, мы учились в одной группе в институте, он работает сейчас в Апшеронске, это Краснодарский край. Вот у него, например, есть команды девчонок нескольких возрастов, и они выигрывают первенство Краснодарского края. Я у него спрашивал, как им удается набирать столько девочек, когда в Волгограде, миллионном городе, хотят заниматься единицы. Он ответил, что, видимо, так исторически сложилось, в Апшеронске девчонки в футбол идут с удовольствием. В Волгограде, к сожалению, традиций в женском футболе пока нет. Но если девочки к нам еще придут, мы их с удовольствием примем.

— Еще одна тема, которую у нас всерьез обсуждать не очень принято, но на Западе это нормально — толерантность к гей-сообществу в спорте. Писали, что в ЦСКА играл представитель ЛГБТ. Это правда?

— Об этом в соцсетях написал когда-то журналист Алексей Андронов — что в ЦСКА якобы долгие годы играл игрок нетрадиционной сексуальной ориентации. Судя по всему, речь шла о моем времени. Только ни мне, ни кому-то еще из моих знакомых об этом не известно. Когда мы прочитали, посмеялись. Но я могу сказать, что не сталкивался с такими ситуациями ни в Голландии, ни в Англии, ни в России.

— Как вы думаете, человек может совершить каминг-аут в российском футболе — или его карьера после этого будет разрушена?

— Я думаю, что на данный момент к этому не готово ни общество, ни эти люди. Со всех сторон будет спокойнее, если обойдется без официальных публикаций. Причем речь идет не только о российском футболе. Уж, казалось бы, более толерантной страны в этом плане, чем Голландия, вообще трудно сыскать. Но я не знаю ни одного случая каминг-аута и в голландском футболе. При этом, да, много случаев каминг-аутов в фигурном катании, в прыжках в воду — в тех видах спорта, которые не настолько мужественны. Хотя я не хочу обидеть ни , ни . — вообще мачо! Но в футболе таких случаев я вообще не припомню — именно на серьезном уровне. Мне кажется, или этого нет, или это не принято. В общем, я не стал бы выделять Россию. Мне вообще сложно рассуждать на эту тему, потому что в моем окружении нет ни одного человека, про которого я бы знал, что он нетрадиционной сексуальной ориентации. У меня просто нет опыта общения. Хотя шуток на эту тему в мужских командах, как вы понимаете, предостаточно — как и в любом мужском коллективе.

— И в Голландии в том числе?

— Конечно. Понятно, что никто не будет шутить на камеру в таком контексте, но внутри команды это воспринималось нормально.

— Вы не жалеете, что решили вернуться в Россию? Ваш помощник Олег Яровинский сказал в интервью, что ваше решение уйти из «Витесса» было достаточно эмоциональным.

— Нет, это ни в коем случае не эмоциональное решение. Просто на каждом жизненном этапе у людей разные задачи. Я очень редко даю интервью российским СМИ, но в одном из них журналисту Sports.ru Александру Головину сказал, что хотел попробовать себя за рубежом, потому что в другой российской команде, кроме ЦСКА, как я считал, работать смысла нет. Когда сейчас я принял «Рубин», многие мне стали напоминать о тех словах. Но это ведь нормально, когда у интеллектуально развитых людей, к коим я себя все-таки причисляю, меняются приоритеты, задачи, мысли, настроения. Отработав три года за рубежом, я понял, что, да, это безумно интересно, потрясающе, клево, это опыт, который я бы не получил больше нигде и никогда, — и я безумно счастлив, что его получил.

Но по прошествии этих трех лет я понял, что за рубежом не могу претендовать на какой-то топ-уровень. Там я работал в проблемных командах, в командах, которые решали абсолютно другие задачи, нежели те, что я решал в России. Это было безумно интересно, я находил себе миллион мотиваций. Но в определенный момент ты понимаешь, что хочешь чего-то другого. Может быть, какого-то более долгосрочного, более серьезного и фундаментального проекта. Я не знаю, будет ли таким проектом «Рубин», потому что в жизни тренера несколько игр могут поменять все. Как говорят в Англии, . Путь от героя до нуля может занять одну неделю. Но у меня возникло стойкое ощущение, что мне хочется вернуться. Ведь на самом деле конкуренция в европейских чемпионатах крайне высока, и работают в них в основном местные специалисты.

— В чемпионате Голландии мало тренеров-иностранцев?

— После моего отъезда остался один. В Италии тоже один, и то это Синиша Михайлович, который там сто лет играл, потом сто лет работал. В Германии — Нико Ковач, который большую часть жизни прожил именно в этой стране. В Испании если и работает иностранный тренер, то это аргентинец, то есть одна языковая среда. Сегодня в мире, в ведущих футбольных странах — я не беру Китай, Катар или Эмираты — работает около 15 иностранных тренеров. Рынки труда очень сильно охраняются, и это нормальная тенденция. Если раньше тренер был человеком-оркестром, он делал почти все — тренировал, формировал среду, искал футболистов и так далее и так далее, — то сегодня деятельность в футболе стала гораздо более узкопрофильной. Тренер — это прежде всего коммуникатор, человек, общающийся с прессой, правильно выстраивающий отношения, позиционирующий команду. И, конечно, лучше в этой роли выступать местным людям. Это и язык, и понимание менталитета, и объяснение каких-то нюансов.

И в Англии, и в Голландии у меня часто возникал этот — и не из-за языковых проблем. Ведь будучи иностранцем, ты иначе смотришь на многие процессы. Даже в ведущих лигах мирах, в НХЛ и НБА, сейчас практически не работают иностранцы. Коммуникация становится ключевым фактором. Я, конечно, хотел бы работать за рубежом, но предложений, в которых я видел бы большой вызов, не было. В эти условные 15–20 лучших тренеров мира… Ну не попал я. Ну что, повеситься теперь? Да, мне хотелось, но реалии оказались несколько иными. Отсюда и другое ощущение.

Три года назад я действительно не видел смысла идти ни в какую другую российскую команду, потому что они были точно не лучшими в сравнении с ЦСКА проектами. В таком случае остается только ехать за рубеж. Но когда ты поработал за рубежом и понял, что ты не получаешь желаемых предложений — может быть, и не можешь получить, и не соответствуешь — тут же ничего тоже такого зазорного нет — тем высоким требованиям, которые есть там, то настает время вернуться на родину. И здесь ты принимаешь то предложение, которое тебе, собственно говоря, поступает. Тренер не может сидеть и годами ждать какого-то суперварианта, потому что так же, как футболист, тренер теряет форму.

Ты обязан работать. При этом я возвращаюсь с прекрасным опытом, с кучей пережитых позитивных эмоций, с абсолютно другим знанием и пониманием многих процессов, которые происходят. Это не так, что я тут как побитая собака бреду назад, чтобы меня кто-нибудь приютил, погладил и дал кусок колбасы. Предложение «Рубина» мне показалось крайне интересным, это тоже челлендж.

— В чем именно?

— Я еще никогда в своей жизни не боролся за выживание — даже несмотря на то, что работал в турнире дублеров, во второй лиге, в первой лиге, с детьми, за рубежом. Я с удивлением обнаружил, что подобной задачи у меня никогда и нигде не было. И задача эта, конечно, очень тяжелая. Но знаете, я много решений принимаю на основании личного общения. Если чувствую, что с людьми, с которыми предстоит работать, комфортно, если биохимия какая-то возникает, я готов тренировать хоть на льдине. Я думаю, что если бы меня в свое время не уволили из волгоградской «Олимпии», которую я тренировал в начале карьеры, я бы, наверное, до сих пор бы там работал, потому что внутренний комфорт для меня очень многое значит.

— С нынешним гендиректором «Рубина» Рустемом Саймановым вам будет комфортно работать?

— Да.

— Несмотря на его бэкграунд?

— Когда я был молодым тренером, мне многие звонили и предлагали: «Посмотри вот этого игрока, он может то, может это, его вот этот клуб хочет забрать, этот, этот». После таких слов ты впадаешь в ажиотаж, думаешь: «Надо хватать срочно!» А потом смотришь — и ничего особенного. С возрастом я привык — если мы говорим про межличностные отношения — ориентироваться на собственную систему оценок. Миллион человек мне может сказать про кого-то, что он такой-сякой, но я могу иметь абсолютно другую точку зрения. Да, с Рустемом Саймановым мы общались, именно он и стал основным инициатором моего возвращения. В данном случае я отталкиваюсь от того, что вижу, чувствую, какие процессы идут и как слова сочетаются с делом. Меня абсолютно не интересует чье-то мнение или какой-то бэкграунд.

— В российском футболе, конечно, разные люди, но тех, кого судили за заказное убийство и не так давно выпустили по УДО, не так много.

— Я не могу никак комментировать эту тему, потому что не был свидетелем, не знаю обстоятельств. Я формирую свое впечатление на основе личного общения и пока могу говорить только сверхкомплиментарные вещи. Даже больше скажу — наверное, он был ключевой фигурой, заставившей меня поверить в амбициозность и долгосрочность проекта.

— Это был не президент Татарстана Рустам Минниханов, с которым, как писали СМИ, вы встречались?

— До того, как я принял «Рубин», мы с ним не встречались.

— Вас не смущает, что в Казани невысокий интерес к играм «Рубина» и у них крайне низкая посещаемость?

— В этом тоже амбиция. Казань — очень спортивный город. Там есть и сумасшедший баскетбол, и хоккей — в общем, есть команды по всем игровым видам спорта, которые представлены в высших лигах. Так что нам надо будет выиграть не только конкуренцию у соперников и остаться в премьер-лиге, также нужно будет побороться за зрителя. Это определенные требования и к качеству игры, и к уровню работы с болельщиками, к открытости клуба, к близости клуба, команды и болельщиков. Здесь есть куда развиваться. Мне кажется, у «Рубина» очень интересная пиар-служба, молодые, амбициозные ребята, которые креативно мыслят и многое делают. Я готов им помогать. Понятно, что тренер в основном может помочь качеством игры и интересным результатом, это его прямая обязанность. Но знаете, когда я завел инстаграм, я за один день собрал подписчиков больше, чем у «Витесса» было за десятилетнюю историю. Они так расстроились, ужасно. И сейчас, когда я принял «Рубин», мне написали: «Вы опять приняли клуб, у которого подписчиков в инстаграме меньше, чем у вас лично». Мне кажется, это тоже интересная история — попробовать и в этом плане изменить ситуацию.

— Из ваших интервью можно сделать вывод, что вы не поддерживаете государственное финансирование российского спорта.

— Я, наверное, не согласен с системой государственного развития детско-юношеского спорта. Мне не очень нравится, как функционируют наши детско-юношеские школы, то, какие есть федеральные стандарты, требования от министерства спорта, министерства образования и так далее. В этом плане я считаю, что мы не очень эффективно расходуем государственные средства, что можно было бы все это делать с гораздо большей эффективностью.

— А профессиональный спорт?

— Давайте честно скажем, какие у нас есть частные футбольные клубы. Вряд ли клубы, которые финансируются госкорпорациями, можно назвать частными — в прямом смысле этого слова. И неважно, на кого конкретно по документам они оформлены. Поэтому глобально, кроме «Краснодара», у нас, наверное, нет ни одного частного клуба. К сожалению, для этого у нас еще не готова система — с теми деньгами, которые зарабатываются в футболе, с теми телеправами, которые продаются, с той посещаемостью, которая есть, со средней стоимостью билета. Почти все зарубежные клубы — те же «Халл» и «Витесс» — практически самоокупаемые. «Халл» — это даже очень прибыльный проект для владельца. Но у нас, к сожалению, вопрос стоит так: или государство будет активно поддерживать в том числе и профессиональный спорт, или у нас его, скорее всего, просто не будет. Да, на мой взгляд, частные клубы более эффективны, футбол в этом плане не намного отличается от большинства других сфер деятельности. Но мы пока к такой модели не готовы.

— В России вообще нужен профессиональный спорт — в том виде, в котором он сейчас существует?

— Профессиональный спорт нужен всем, всегда и везде. Вот в Волгограде шикарная легкоатлетическая школа, которая подготовила двукратную олимпийскую чемпионку Елену Исинбаеву, олимпийскую чемпионку Татьяну Лебедеву, олимпийскую чемпионку Елену Слесаренко — можно перечислять до бесконечности. Я когда-то работал в манеже, где эта школа занимается — он футбольно-легкоатлетический, поэтому знаю тренеров, которые с тех пор продолжают работать. Сейчас там тренируется моя школа, и я иногда туда захожу. Так вот, раньше, когда я приходил, от количества детей, бегающих по кругу, становилось темно в глазах. Сейчас я прихожу — никого нет. Тренеры мне объясняют, что никто идти заниматься теперь не хочет: «Нас там забанили, тут не выступаем, тут без флага, тут без гимна. Дети и не идут в легкую атлетику».

Так что это иллюзия, что мы можем развивать массовый спорт без профессионального. Не можем. Не будет массового баскетбола в Америке, если там не будет НБА. Потому что когда ты приходишь, у тебя должна быть какая-то конечная цель, куда ты идешь. Детско-юношеский баскетбол, студенческий баскетбол, НБА — убери любую из ступеней, все развалится. То же самое и в футболе. Когда «Ротор» в Волгограде играл в премьер-лиге, все мальчишки хотели играть в футбол, с гордостью носили на спине футболки с фамилиями «Веретенников», «Нидергаус» и так далее. Потом «Ротор» съехал во вторую лигу — и за последние двадцать лет нет ни одного волгоградского мальчишки, который бы заиграл в премьер-лиге. Ты не можешь развивать массовость, не имея большого примера перед глазами. Убив профессиональный спорт, мы убьем весь массовый детско-юношеский спорт и здоровье нации как таковое.

— Может быть, государству стоит изменить свое отношение к спорту, перестать использовать его в пропагандистских целях?

— Думаю, не стоит спортсменов вообще оценивать в таком контексте. Футболисты, например, как правило, очень аполитичны. Я понимаю, что учитывая количество спортсменов у нас сегодня в Госдуме, очень сложно от этого абстрагироваться, но я бы все-таки предпочел этого не делать. С другой стороны, знаете, я не люблю игру в одни ворота, это вообще неинтересно. Но в данном случае я бы хотел, чтобы игра была именно в одни ворота. Почему-то политикой у нас могут заниматься все. Это как с футболом, им тоже могут заниматься все — и очень часто президентами клубов становятся люди с сельскохозяйственным, каким-то еще, совершенно непрофильным, образованием. Министра легкой промышленности могут бросить на футбол. Это поразительная вещь. Я хотел бы, чтобы у нас политикой занимались профессиональные политики, которые этому учились, которые в этом разбираются. И спортом пусть тоже занимаются профессиональные люди.

— Кого бы вы назвали самым влиятельным человеком в российском футболе?

— Думаю, самый влиятельный человек в стране — он и самый влиятельный человек в российском футболе.

— Владимир Путин — самый влиятельный человек в российском футболе?

— Думаю, да. Потому что когда глава государства говорит о том, что мы должны больше заниматься воспитанием собственных спортсменов, это автоматически становится сигналом для всех видов деятельности, для введения лимитов и так далее. Он — человек, который при желании может повлиять на все процессы.

— Когда вы были тренером сборной России, вы с Путиным общались? Он вам звонил?

— Нет. Ни разу.

— С тренерами по хоккею он на связи.

— Ни для кого не секрет, что в хоккее у нас гораздо больше успехов и достижений — и понятно, что все хотят прикоснуться к победам, это нормально для любого человека. И это вполне естественно, что футбол находится на некоей периферии интересов по сравнению с хоккеем, где мы действующие олимпийские чемпионы и всегда боремся за самые высокие места.

— А вы почувствовали злорадство футбольного сообщества, когда вернулись?

— Нет никакого «футбольного сообщества». Есть просто отдельные люди — и отдельные люди по-разному реагируют. Но, к своему счастью, я общаюсь с людьми, с которыми мы приятели или находимся в очень хороших отношениях. От них негативных эмоций я не ощутил и не могу сказать, что почувствовал, что есть какая-то общая позиция, вроде «футбольное сообщество выражает соболезнования».

— В одном из интервью вы сказали, что главный тренер — это самая одинокая профессия в мире. На жизнь это ощущение распространяется?

— Распространяется. Я глубоко одинокий человек. Я могу окружить себя сотней людей, но никто из них не сможет до конца понять, разделить мои эмоции, что это такое, что происходит внутри меня. У меня — к большому сожалению — синдром отличника. Я и в школе был отличником, и в институте, и в аспирантуре, везде и всюду. В начальной школе я мог рыдать из-за четверки, прямо рыдать. Мне хочется все сделать на пятерку, поражения же в игре означают, что ты «не сдал». Человеку с синдромом отличника переживать двойки, особенно если они случаются систематически… Ну, это крайне болезненно для психики. Могут возникать такие предпанические ощущения, боязнь, что ты можешь с чем-то не справиться. Я когда-то думал, что у меня это состояние пройдет, но оно не проходит. И ответственность только на тебе — ты не можешь ни на кого ее переложить. Я, по-моему, уже рассказывал, что уровень стресса тренера в футбольном матче равен уровню стресса шахтера, который трое суток проводит в завале. На меня психофизиологи вешали датчики и проводили измерения. То есть если ты играешь два раза в неделю, ты всю жизнь находишься как бы «в завале».

Это очень сложно кому-то объяснить, потому что в обычной жизни нет эквивалента такому чувству. И поэтому когда ты испытываешь такой стресс, конечно, ты больше закрываешься. Когда ты молодой тренер, ты пытаешься его с кем-то разделить, на кого-то переложить, где-то, может быть, его снять, в какую-то веселую компанию попасть. Но с возрастом ты понимаешь, что это как с алкоголизмом: люди пытаются с помощью алкоголя уйти от проблем, а на самом деле он только усугубляет проблему. Так и здесь — хочешь ты или не хочешь, ты замыкаешься, становишься больше сконцентрирован на каких-то личных вещах, ты понимаешь, что никто тебе помочь не может, только ты сам — поэтому ищешь какие-то механизмы этой внутренней помощи и разрабатываешь их. Притом что я сверхкоммуникабельный человек и с детства был душой компании. Но сейчас я часто замечаю, что быть с самим собой мне, может быть, даже более комфортно, чем с кем-то. Учитывая, что это просто невозможно, так как моя деятельность подразумевает управление большим количеством сложных людей, коими являются футболисты. Тем не менее, если мы говорим про внерабочую ситуацию, это именно так.

— А сколько у вас настоящих друзей?

— К счастью, есть — и в достаточном количестве.

— Тогда почему вы себя называете глубоко одиноким человеком?

— Это другое. Даже друзья, которые тебе сопереживают, не могут понять, что с тобой творится. Один мой близкий друг, еще с Волгограда, приезжал в Голландию с сыном и видел меня в этом состоянии после матча. Он хотел как-то помочь, но он не мог. Знаете, как фонарные столбы — они дорогу показывают, но они сами не ездили по этой дороге.

— До какой степени стоит идти на жертвы ради побед в профессиональном спорте?

— Это должен определять сам человек — на что он готов.

— Насколько много в футболе родителей, готовых жертвовать своими детьми ради потенциальных побед?

— Почти все. В футболе проблема родителей — самая актуальная. Потому что каждый родитель видит в своем сыне уже Месси и миллионные контракты. Многие готовы идти на что угодно. Знаете, когда я сам работал детским тренером, я родителей почти не видел, говорил все время, что мои ребята — «сироты». Вот мы выиграли чемпионат России — родители пришли на чествование, со мной раз в год поговорили. Сегодня родители — на всех тренировках. В своей школе мне приходится отчислять большое количество детей именно из-за родителей, которые неправильно себя вели и нарушали ценности, принятые в школе. Если родитель неадекватен, он испортит мне все — внутренние взаимоотношения с родителями, тренерами, другими детьми. И каким бы золотым ни был мальчик, он не может оттолкнуться от родителя, тот его все равно под себя перекует.

— В Европе по-другому?

— В Европе нет такой ожесточенности. Там, когда родители смотрят футбольные матчи, они, конечно, болеют за свою команду. Но если в команде соперника какой-то мальчишка сделал прекрасный финт или забил гол, они хлопают и им. Когда я рассказал об этом нашим родителям, они были в шоке: как можно хлопать противнику? Я объяснил, что они хлопают не противнику, а ребенку. Просто ребенку не из своей команды, а из другой. Но тоже ребенку.


Уважаемые армейские читатели и читательницы: Не стесняйтесь — пишите Ваши комментарии к новости! 😉 Но не забывайте пожалуйста, что на нашем ресурсе действуют определённые Правила


 источник | автор текста: А.Владимирова | фото: ЦСКА | web search

Рекомендовано для вас

↓